главная страница












ЛИРО-ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭМА

Не гордись тряпочка — ветошкой будешь!
Пословица

То было позднею весной. Раскрасив ярко
Полоску узкую небес и лесопарка
В распахнутом окне между высоток двух,
Пятьдесят третий май смущал мой скорбный дух.

Предвечная лазурь и кроны молодые,
Как облачко вверху, такие ж кучевые
И мимолетные, манили в даль меня.

Вот отчего к концу бессмысленного дня,
Осатанев в конец уже от никотина
И от сознания того, что ни единой
Пристойной строчечки мой гений не родит,
Что, очевидно, мне смириться надлежит
С тем самым лузерством, о коем в прошлом мае
Я в злобном кураже шутил, не понимая,
Что тряпочке не след гордиться, что она
И вправду ветошкою стать обречена,
В итоге я и впрямь в отчаяньи решился
Пойти и погулять, покуда не решился
Остатков разума…

Небрит и нехорош,
Я, морщась, миновал родную молодежь,
Орущую «Ole!» на спортплощадке жаркой,
И, перейдя шоссе, под своды лесопарка
Полупрозрачные вступил.

Мою мигрень
И лень унылую такого цвета сень
Накрыла в тот же миг, дохнуло вдруг такою
Прохладой, и такой свободой и тоскою
Повеяло, таким дошкольным баловством,
Так удивителен и так давно знаком
Был накренившийся, состарившийся тополь,
И мусорный ручей мне памятный до гроба
Такую песню мне, дурында, нажурчал,
Щенок овчарки был так мал и так удал
И бестолковостью так мне напомнил живо
О Томике моем, так пахнула красиво
Сирень, присевшая на ветхую скамью,

Что я легко простил горластому бабью,
Обсевшему с детьми скамейку эту. Дале
Пошел я, упоен пресветлою печалью
(Тобой, одной тобой!) и тщетною мечтой
Измыслить наконец хитрющий ход такой,
Чтоб воплотить я смог свой замысел заветный,
Старинный замысел… Легко и неприметно
Оттопал я маршрут давнишний круговой
Диаметром версты четыре. Мой герой
Лирический воспрял средь «тишины смарагдной»,
Вновь впаривая мне похеренных стократно
Героев эпоса…

И вновь у кабака
Встречают экипаж два русских мужика,
О прочности колес степенно рассуждая,
А в бричке той сидят…. Но тишина лесная
Нарушена уже. Я, завершая круг,
Вернулся к пикнику бальзаковских подруг
Расположившихся средь зарослей синели.

Маманьки к той поре изрядно окосели
От водки «Путинка» с пивком и матерком,
И две из них уже плясали под хмельком.
«Целуй меня везде!» пел плэер. Не готовый
Смотреть до полночи на пляски эти, снова
Под говор пьяных баб и визг детишек, я
Свернул в овраг…

И вот, любезные друзья,
Под говор мирных струй, под пенье Филомелы
(Или еще какой пичуги очумелой -
Я не берусь судить) в губернский город N
На бричке небольшой въезжает джентльмен.
Сквозь круглый очки он с любопытством странным
Глядит на вывеску на доме — «Иностранец
Василий Федоров». Меж тем его слуга,
Нисколько не смущен незнаньем языка,
Знакомство свел уже и с половым вертлявым
И с Селифаном… Но на время мы оставим
Александрийский стих….*

_________________________________________________________________________________
* Грандиозный замысел, над которым бьется мой лирический герой, впервые пришел мне в голову лет девять назад, когда, читая дочери «Посмертные записки пиквикского клуба» и одновременно перечитывая «Мертвые души», я был поражен необычайным сходством и дьявольскою разницею этих удивительных книг. Я представил, что было бы, если б обитателей Дингли Делла описал автор «Выбранных мест» — настоящие ведь «мертвые души» и «вертоплясы», никаких тебе высоких порывов и устремлений, на уме одна жратва, да выпивка, да охота, да флирт, да какой-то дурацкий крикет, нет чтобы почитать «Подражание Христу» Фомы Кемпийского. Но еще интереснее было вообразить, как изменились бы наши Ноздревы, Маниловы и Коробочки, увиденные глазами мистера Пиквика и описанные Диккенсом. Я был уверен, что в этом невозможном случае они оказались бы гораздо симпатичнее и невиннее — при всех своих дурачествах, слабостях и пороках.
Тут-то меня и начал одолевать графоманский (или даже мегаломанский) соблазн написать этот невероятный текст и отправить мистера Пиквика и Сэма Уэллера по маршруту Чичикова. Так увлекательно и забавно было придумывать, как главный герой принимает Манилова в почетные члены пиквикского клуба, как Сэм в кабаке обучает Петрушку и Селифана петь:
              We won’t go home till morning,
              We won’t go home till morning,
              We won’t go home till morning,
              Till daylight doth appear!
как Пиквик, показывая Фемистоклюсу и Алкиду Dingle doosey, чуть не спалил «Храм уединенного размышления», как и чем именно Феодулия Ивановна Собакевич потчевала заморских гостей. Особенно же веселила меня сцена у Ноздрева — возмущенный Пиквик встает из-за стола и со словами «Сэр! Вы не джентльмен!» принимает смешную боксерскую стойку, в то время как Уэллер уже сражается с набежавшей дворней. И как потом, выпив несколько раз мировую, и на посошок, и стремянную и stirrup-cup, вся веселая компания отправляется в ночи к зятю Мижуеву, прихватив полдюжины того самого «клико-матрадура». А жена Мижуева оказывается действительно чудесной и веселой, и чрезвычайно привязанной к своему беспутному братцу.
Вот только «заплатанной» Плюшкин никак не поддавался преображению даже под милосердным и ласковым взглядом мистера Пиквика. Наверное, для него надо было бы придумать какую-нибудь совсем уж романтическую предысторию, какую-нибудь роковую любовь, клятву у гроба и т.п.
Вставной новеллой (вместо капитана Копейкина) должна была стать история, подсказавшая Гоголю сюжет «Шинели» (не помню уже у Вересаева или у Синявского я ее вычитал). Прототип Акакия Акакиевича был также во власти почти несбыточной мечты, но его idee fixe не имела никакого отношения к социальной действительности и была чистым и в некотором роде поэтическим безумией. Этот «вечный титулярный советник» грезил наяву о каком-то чрезвычайно дорогом и прекрасном английском охотничьем ружье. И ради него он, как и Башмачкин, отказывал себе буквально во всем, откладывал копеечку к копеечке и через несколько лет приобрел-таки этот вполне бесполезный в чиновничьем быту предмет роскоши. Но, выехав в первый раз на охоту на какой-то (не помню) водоем, он, любуясь своим сокровищем, впал в такой блаженный ступор, что не заметил, как ружье зацепилось за, кажется, камыш, упало за борт лодочки и пошло на дно. Незадачливый охотник с горя слег в тяжкой горячке и был уже готов отдать Богу душу. Но тут его сослуживцы, прознавшие об этой трагедии, устроили подписку, собрали нужную сумму и купили больному товарищу точно такое же ружье!
Совершенно ведь диккенсовская история и диккенсовские герои! Ах, если б не все мы вышли из страшной «Шинели», если б хоть кто-нибудь вышел из таких вот трогательных глупостей!
В общем, поскольку я сам был твердо уверен, что
«объекта эстетические свойства
в конце концов зависят от субъекта»,
я загорелся желанием внушить и читателю свою дикую убежденность в том, что если б русские писатели были поснисходительнее к предмету своего описания, «страхи и ужасы России», глядишь, были бы чуть менее непроглядными, и их искоренение не потребовало бы от пылкой учащейся молодежи таких радикальных мер.
Во втором томе английские путешественники кроме гоголевских героев должны были повстречаться и с бородатым юношей «в костюме персиянина», и с чахоточным и неистовым журналистом, и с господином в гороховом пальто и многими, многими другими.
А заканчиваться все должно было следующим образом. Прослышав о знаменитом русском мудреце и подвижнике, Мистер Пиквик решает познакомиться с этим замечательным человеком. Погода стоит чудесная, расстояние сравнительно небольшое, и наши путешественники решают пройтись пешком. И уже при входе в Степанчиково им навстречу вылетает птица-тройка. «Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение? Что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях?»

… А между тем лазурь
Сменял аквамарин. Последняя из бурь
Весенних, тютчевских за МКАДом набухала.
Там Геба юная уже переполняла
Громокипящую амфору. Облаков
Темнеющих гряда сгустилась. Был багров
Косой последний луч сквозь этих туч скользнувший.

И, ускоряя шаг, я сочинял длинющий
И страстный диалог меж Пиквиком моим
И де Кюстином (тут я волю дал дурным
И стыдным фобиям — как гомо-, так и франко-)
Но ливень обогнал меня.

А теток пьянка
В кустах сиреневых закончена была.
И лишь одна из них раскинувшись спала
На той скамье. Ее джинсовая юбчонка,
Задравшись до пупа, промокшему ребенку
Мамашин рыхлый срам являла. Дождь хлестал.
Пацан противно ныл. Я мимо пробежал,
Стараясь не глядеть. И все же оглянулся
Чрез несколько секунд. И все-таки вернулся,
Кляня себя, ее, и ливень и сынка
С пластмассовым мечом. Скользка и нелегка
И невменяема была моя менада,
И ртом накрашенным твердила «Чо те надо?
Ну чо ты, бля?», когда я волочил ее,
И вновь в блаженное впадала забытье.

То, посреди шоссе утратив босоножку,
Рвалась она назад, то вдруг «А где Антошка?
Не, где Антошка, блин?» пытала у меня.
« Ах, вот ты где, сынок! А мамка-то — свинья!
Нажралась мамка-то, сынулечка!», и в лужах
Все норовила сесть. Но в настоящий ужас
Пришел я, осознав, что спутница моя
Не в состояньи путь до своего жилья
Припомнить. Усадив ее на остановке
Автобусной и вслух назвавши прошмандовкой,
Сбежать решился я . Но тут Антошка сам
Нежданно указал мечом во тьму — «Вон там!»
Ну, дальше домофон и тщетные старанья
Нашарить наугад цифр нужных сочетанье…

Дождь кончился давно. Асфальт ночной сиял.
В отчаяние я впадал и выпадал
В осадок, а моя красотка оживилась,
И сдуру вздумала кокетничать. Открылась
Дверь. Растолкавши двух бульдогов и одну
Старуху, волоком беспутную жену
В подъезд и на второй этаж втащил я. Ну же, Боже!
Ну хватит же уже!..

Ан нет. Еще по роже
От мужа и отца, как это ни смешно,
В тот вечер схлопотать мне было суждено.
«Явилася, манда? Наблядовалась, сука?
А это что за чмо?!» — Чмо отвечало: «Руки
Убрал!» Ну а потом, сплетясь как пара змей,
Мы бились тяжело под крик площадки всей
И лай вернувшихся не вовремя бульдожек.
Нет, недоволен был взыскательный художник —
Он явно по очкам проигрывал…

Потом
Я восвояси брел неведомым путем.
Луна ущербная плыла меж облаками,
Асфальты хладные сияли под ногами,
И Пиквик рядышком очочками мерцал,
Молчал подавленно и горестно вздыхал.
И даже Сэм притих, наверное, впервые,
Ни песни йоменов, ни шутки озорные
Не шли ему на ум. Нависло тяжело
Молчание. Меня брало за горло зло.
Обиды давние бессильно клокотали.
На спутников моих, исполненных печали
И деликатного сочувствия, не мог
Я от стыда смотреть, унижен и убог.

И, натурально, я взорвался — «Что, не любо?!
А вы, голубчики, уж раскатали губы!..
Миссионеры, вашу бога душу мать!!
Ци-ви-ли-за-то-ры!!. Прошу не забывать
Про Крымскую войну!!. Да ваши-то фанаты
Футбольные в сто раз противней!!. Может, в НАТО
Вступить прикажете?!. А, может, как у вас
Нам во священство баб впустить?! Ага, сейчас!..
Ишь ты, Мальбруг в поход собрался!!. Нет, шалишь!!.
Трансваль, страна моя, ты вся горишь! горишь!!.
Милорды глупые!!.»

И с жалостью брезгливой
Знакомцы давние мечты моей кичливой
Взирали на меня среди хрущевских стен.
И Пиквик прошептал: «Сэр… Вы… не джентльмен?!»

……………………………………………………………….



РЕКЛАМНАЯ ПАУЗА

В рамках национального проекта
«Читают все!»
Синхрон: Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки…
В эту ночь разверзаются врата ада!
Синхрон: И взорам адских привидений
Явилась дева, ярый смех
Раздался дико…
Русский Хеллувин!
Синхрон: Копыта, хоботы кривые
Хвосты хохлатые, клыки,
Усы, кровавы языки,
Рога и пальцы костяные!
Русский хоррор!
Синхрон: Сидят чудовища кругом:
Над их бровями надпись ада.
Пугать людей для них отрада!
Кровавый кошмар русских святок!
Синхрон: Еще страшней, еще чуднее -
Вот рак верхом на пауке,
Вот череп на гусиной шее
Почуя мертвого хрипят!
Страхи и ужасы России,
НАШИ ужасы!
Синхрон: Что ж? Тайну прелесть находила
И в самом ужасе она
НАША классика!
Синхрон: О Русь!
На НАШЕМ ТV!
Синхрон: Онегин, верно, ждет уж нас!
Мистический триллер
Синхрон: Вдруг топот!… кровь ее застыла.
Вот ближе! Скачут… и на двор!
Татьяна прыг в другие сени
С крыльца на двор и прямо в сад
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет…
«Гроба тайны роковые»
Синхрон: Про злых духов и про девиц
В могиле, в мать-земле сырой
В пятницу в 23.55
Синхрон: Погибнешь милая, но прежде
В меня вселится новый бес!
Спонсор показа пиво «Три толстяка»

………………………………………………………







Биография :  Библиография :  Стихи :  Публикации :  Пресса :  Галерея